За сбычу мечт...

РЕКЛАМА НА ФОРУМХАУС

Все хорошее, тобой перечисленное было! Зависимость - только алкоголь. А вот безответственность и ведомость - измучили

 

А это что такое? Не в курсе понятия

 

Про истерики - в точку!
Но к 30 годам (примерно, к 25 даже скорее) как-то сами собой сошли на нет
И я вот уже не помню, почему
То ли самооценка повысилась, то ли другие инструменты влияния появились
Кстати, я свои истерики как истерики вообще не воспринимала. Т. е. была борьба за торжество справедливости и никаких манипуляций. Все эмоции были абсолютно искренними. Тех, кто называл меня истеричкой, вычёркивала из своей жизни быстро, окончательно и безповоротно. Потому что "дураки" полные, безнадёжные и не заслуживающие потраченного на них времени
Муж интуитивно до свадьбы промолчал. Зато после неё узнала о себе много нового
Но только с возрастом смогла оценить себя тогдашнюю объективно
тойсть, истеричность водолеев не фатальна, не признак сволочизма
Это просто надо пережить, как переходный возраст

 

А поговорить? Значит - друг сказал пошли выпьем, значит пойдём. Брат сказал на рыбалку, значит на рыбалку... Жена подождёт, никуда не денется.

Всем "зоошизикам" посвящается. Короткий рассказ перед сном.

Свекровь тайком вывезла моего старого лабрадора в лес, пока я была в роддоме

— Где Бим?

Это был первый вопрос, который я задала, переступив порог квартиры.

На руках у меня сопел свёрток. Мой сын, Артёмка. Мы выписались из роддома.

Я мечтала об этом моменте девять месяцев.

Как я войду. Как Бим, мой золотистый лабрадор, мой старичок, выйдет встречать. Как он будет осторожно нюхать свёрток, виляя хвостом. Как лизнёт меня в руку своим тёплым шершавым языком.

Бим был со мной двенадцать лет.

Он был не просто собакой. Он был другом. Братом. Психологом.

Он был рядом, когда меня бросил первый парень. Он был рядом, когда я ломала ногу. Он лежал головой на моём животе всю беременность, слушая, как толкается малыш.

И вот — я дома.

Тишина.

Ни стука когтей по ламинату. Ни радостного "вуф". Ни тяжёлого дыхания.

— Где Бим? — повторила я, чувствуя, как холод сковывает сердце.

Саша, мой муж, отвёл глаза. Он ставил сумки в коридоре. Суетился.

— Лен, ну ты раздевайся... Проходи... Устала же...

Из кухни вышла свекровь, Ольга Петровна.

Она переехала к нам на время моих родов, чтобы "помочь". (Я не просила, она сама настояла).

— Ой, приехали! — закричала она, всплеснув руками. — Дай-ка погляжу на внучка! Ой, какой крошечный!

Она потянулась к Артёму.

Я отступила на шаг.

— Где моя собака?

Ольга Петровна застыла. Улыбка сползла с её лица.
— Лена, ну что ты заладила с порога? Собака, собака... О ребёнке надо думать! Ты мать теперь!

— Саша, — я посмотрела на мужа. — Где Бим?

Саша покраснел. Почесал затылок.

— Лен... Ну понимаешь... Бим убежал.

— Убежал? — я не поверила.

Бим едва ходил. У него артрит задних лап. Он на прогулке-то плёлся сзади, останавливаясь каждые пять минут. Он не мог убежать. Физически.

— Когда?

— Вчера. Гуляли... он сорвался с поводка... и... и всё.

— Сорвался с поводка? Бим? Который ходит рядом без поводка всю жизнь? Саша, не ври мне.

— Да говорю тебе! — взорвался он. — Убежал! Ищем! Объявления расклеили! Найдётся твой блоховоз! Ничего с ним не случится! Давай лучше ребёнка корми!

Я прошла в комнату. Положила Артёма в кроватку.

Руки дрожали.

Я не верила ни единому слову.

Я пошла на кухню.

Ольга Петровна гремела кастрюлями.

— Садись, Леночка, супчику поешь. Тебе молоко нужно.
Я подошла к мусорному ведру. Педалька заела, крышка была приоткрыта.

Сверху лежал мусорный пакет. Прозрачный.

А в нём...

Красный кожаный ошейник. С адресником в виде косточки.

Поводок-рулетка.

Миска Бима. Его любимая резиновая утка.

И... его лежанка. Свёрнутая и перевязанная скотчем, торчащая из другого пакета рядом.

Я достала ошейник.

На нём была гравировка: "Бим. Тел. хозяйки: ..."

Если бы он убежал, он был бы в ошейнике.

Я повернулась к ним.

Саша стоял в дверях, бледный. Ольга Петровна замерла с поварёшкой.

— Вы его выкинули, — сказала я тихо.

— Мы его отдали! — выпалила свекровь. — В хорошие руки!

— В какие руки! Кому! Бим старый! Ему нужен спецкорм! Ему нужны уколы! Кто его взял!

— В приют! — крикнул Саша. — В хороший, частный приют! Лен, ну пойми! Ребёнок дома! А тут — собака. Шерсть, грязь, микробы! Глисты! У Артёма иммунитет слабый! Мама сказала...

— Мама сказала?

Я посмотрела на свекровь.

Она расправила плечи. Приняла боевую стойку.
— Да! Я сказала! И я права! Собаке не место в квартире с младенцем! Это антисанитария! Он воняет! Он слюни пускает! А если он укусит! Это же зверь!

— Он за двенадцать лет мухи не обидел! Он нянька!

— Был нянька, стал лишний рот! — отрезала она. — Хватит, Лена! Мы сделали это ради внука! Ты должна нам спасибо сказать! Мы квартиру от драконьей грязи очистили! Генеральную уборку сделали! Теперь тут стерильно!

— В какой приют? — спросила я Сашу.

— Что?

— Адрес. Название. Куда вы его отвезли?

Саша молчал.

— Говори! — заорала я так, что Артём в комнате проснулся и заплакал.

— Мы не в приют... — пробормотал Саша. — В приюты не берут старых. Мест нет.

— А куда!

— Мы его... выпустили.
— Выпустили?

— В лесу. За объездной.

Мир качнулся.

— В лесу? — прошептала я. — Домашнюю собаку? Больную? Зимой? (Был ноябрь, на улице лежал первый снег).

— Да ничего ему не будет! — вмешалась свекровь. — Волки санитары леса! Выживет — молодец. Не выживет — судьба. Зато мучиться не будет. Он же старый был, еле ходил. Мы ему услугу оказали.

— Вы его убили.

— Не убили, а дали волю! — она стукнула поварёшкой по столу. — Хватит истерить! Иди к ребёнку! Он орёт! Ты мать или кто? Собака ей дороже сына! Психопатка!

Я не пошла к ребёнку.

Я пошла в коридор.

Надела пуховик. Прямо на халат.

— Ты куда? — испугался Саша.

— Искать.

— Лен, ты дура? Ты только из роддома! У тебя швы! У тебя ребёнок! Какой лес!

— Ты поедешь со мной.

— Никуда я не поеду! Ночь скоро!

— Или ты едешь со мной и показываешь место, — сказала я, взяв с тумбочки ключи от машины (моей машины, кроссовера, который я купила до брака), — или я вызываю полицию. И пишу заявление. За жестокое обращение с животными. Статья 245. До трёх лет.

— Ты на мужа напишешь? — ахнула свекровь.

— Он мне не муж. Муж не поступил бы так с другом.

Я схватила Сашу за куртку.

— Поехали.

Мы ехали молча.

Саша сидел на пассажирском, вжавшись в кресло. Я гнала. Швы болели. Низ живота тянуло. Но я не чувствовала боли.

Я чувствовала только ужас.
Бим. Один. В лесу. В холоде. С больными лапами.

Он же не понимает. Он думает, мы вернёмся. Он ждёт.

— Здесь, — буркнул Саша. — Сворачивай.

Лесополоса за городом. Глухое место. Свалки, кусты.

— Где конкретно?

— Ну... тут, у съезда. Мы дверь открыли, он вышел... пописать. Мы и уехали.

— Вы уехали, пока он писал?

— Мама сказала — дави на газ! Я и надавил...

Я остановила машину. Включила дальний свет.

— Бим! — закричала я, выпрыгивая на снег. — Бим! Бимушка!

Тишина. Только ветер шумит в соснах.

— Бим! Ко мне!

Никого.

Следы... Снег припорошил всё.

Мы ходили час.

Саша ныл:

— Лен, поехали домой. Холодно. Нет его. Ушёл. Или волки съели. Ну купим мы тебе новую собаку! Щенка! Чистого! Йорка хочешь? Или этого... шпица?

Я не слушала.

Я светила фонариком под каждым кустом.

И я нашла его.

Не я. Фонарик выхватил отблеск глаз.

Он лежал в овраге. Метрах в пятистах от дороги.

Видимо, побежал за машиной. Попытался срезать. Упал. И не смог встать. Артрит. Холод.

Он лежал, свернувшись калачиком. Припорошенный снегом.

— Бим!

Я скатилась в овраг.

Он поднял голову.

Слабо вильнул хвостом.

"Вуф".

Тихое, хриплое.

Он был ледяной. Нос сухой.

Я упала перед ним на колени. Обняла его большую лобастую голову.

Он лизнул меня в щёку.

"Ты вернулась. Я знал".

Я ревела. Громко. В голос.

— Прости меня, мальчик! Прости!

Мы тащили его вдвоём. Бим весил сорок килограммов. Он не мог идти.

Саша кряхтел, матерился, но тащил.

Мы погрузили его в багажник (сиденья я разложила). Укрыли пледом.

— В ветеринарку, — сказала я.

В клинике нас приняли экстренно. "Сухое" переохлаждение. Истощение. Обострение артрита.

Капельницы. Грелки. Уколы.

Я сидела рядом с ним на полу, держала лапу.

Врач сказал:

— Крепкий старик. Жить будет. Но уход нужен серьёзный. Тепло, покой.

— Будет, — сказала я. — Всё будет.

Мы вернулись домой в три ночи.

С Сашей, с Бимом.

В квартире горел свет. Артём орал. Ольга Петровна спала перед телевизором, не слыша крика.

Я занесла Бима на руках (Саша помогал, но неохотно). Положила его в коридоре на одеяло.
Пошла в детскую. Взяла сына. Покормила. Успокоила.

Потом вышла в кухню.

Ольга Петровна проснулась.

Увидела Бима в коридоре.

— Опять! — взвизгнула она. — Вы притащили эту падаль обратно! Лена! Ты в своём уме! Я сказала — или он, или я!

— Вы, — сказала я.

— Что?

— Вы уходите. Сейчас же.

— Ты меня гонишь! Ночь на дворе!

— Мне плевать. Вы выгнали моего пса в лес. Вы оставили моего ребёнка орать голодным (пока я ездила, она спала!). Вы — не человек. Вон.

— Саша! — она кинулась к сыну. — Скажи ей! Это мой дом тоже! Ты здесь прописан!

Саша стоял, опустив голову.

Он видел мои глаза. Он помнил, как я тащила собаку из оврага.

И он испугался.

Он понял, что если сейчас он выберет маму — он потеряет всё. Жену, сына, уважение.

Хотя уважение он уже потерял.

— Мам... — сказал он тихо. — Вызови такси. Поезжай к себе.

— Ты... ты меня предаёшь! Ради собаки! Ради этой истерички!

— Езжай, мам. Пожалуйста.

Свекровь устроила сцену. С хватанием за сердце, с проклятиями.

Но ушла.

Я закрыла за ней дверь. На оба замка.

Саша подошёл ко мне. Пытался обнять.

— Лен... ну всё? Успокоилась? Она ушла. Бим дома. Мир?

Я отстранилась.

— Не трогай меня.

— Лен, ну я же помог! Я же нашёл его! Я же маму выгнал!

— Ты выкинул его. Ты предал. Ты нажал на газ, когда он бежал за машиной. Ты не мужчина.

— Ну а что мне было делать! Она пилила меня неделю! "Собака опасна", "Собака грязная"! Я за ребёнка боялся!

— За себя ты боялся. Что мама заругает.

— Давай не будем нагнетать... — он попытался улыбнуться. — Хочешь чаю?

— Я хочу развод.
— Лен, ты чего? Гормоны? Какой развод? У нас сын! Ему три дня!

— Вот именно. У него есть мать. И есть собака. А отец, который может выкинуть беспомощного в лес... такому сыну не нужен. Сегодня собака. Завтра — я, если заболею. Послезавтра — Артём, если не оправдает ожиданий бабушки.

— Бред не неси!

— Спишь на кухне. Завтра собираешь вещи.

Мы жили вместе ещё месяц. Пока я восстанавливалась. Я использовала его как "принеси-подай", не разговаривая. Он пытался мириться, дарил цветы (которые я выкидывала), покупал корм Биму (самый дорогой).

Но я не могла.

Каждый раз, глядя на него, я видела лес. Снег. И Бима в овраге.

Бим поправился. Правда, хромать стал сильнее. Но он был счастлив. Он лежал у кроватки Артёма и охранял его сон. Артём рос с ним. Учился ползать, держась за шерстяной бок.

Никакой аллергии. Никаких глистов.

Сашу я выгнала окончательно через месяц.

Мы развелись.

Свекровь кричала на суде, что я "зоошиза", что я променяла семью на пса. Судья смотрела на неё странно.

Сейчас Артёму три года.

Бима не стало месяц назад. Он ушёл тихо, во сне. Старость.

Мы похоронили его на даче. Посадили дуб.

Я плакала. Артём гладил меня по голове.

— Мама, не плачь. Бим на радуге. Ему там не больно.

— Да, сынок. Не больно.

А вчера мне позвонил Саша.

— Лен, привет. Слышал, Бим умер. Соболезную.

— Спасибо.

— Слушай... может, попробуем снова? Я изменился. Мама тоже... она поняла... Хочет внука видеть.

— Нет, Саша.

— Почему? Прошло три года! Из-за собаки!

— Не из-за собаки. А из-за того, что люди не меняются. Тот, кто способен предать слабого — предаст всегда.

Я положила трубку.

Мы с Артёмом пошли гулять.

В парк.

Там раздавали щенков. Волонтёры из приюта.

Маленький, лопоухий комок подбежал к Артёму. Лизнул его в нос.

— Мама! — закричал сын. — Смотри! Это Бим! Он вернулся! Только маленький!

Я посмотрела на щенка.

У него были глаза Бима. Умные, добрые.

— Возьмём? — спросил Артем.

— Возьмём, — сказала я.

И мы пошли домой. Втроём.

И я знаю точно: в моём доме никогда, никто и ничто не обидит тех, кого мы приручили.

Это закон.

КОНЕЦ.

Ольга Красновская

 

Ну Верааааааааааааа. Эй мамбо, мамба Италиа

 

Фильмы Быкова смотри. Зайдут

 

Можно попробовать. Но я больше по ужастикам и фэнтези.

 

ВедОмость. Как у подростка

 

Рассказ чудесный, но всё-таки "зоошиза"...
Без права на ошибку
Собаку надо было найти, но не уверена, что она полноценная замена отцу
Кстати, мы ничего не знаем об их возрасте
Если парню от силы 20 и в анамнезе "маменькин сынок", то он просто не успел стать мужчиной. Ситуация подлая, но не безнадёжная

 

А по моему эта женщина совсем не зоошиза. Вполне адекватная реакция здорового человека.

 

Согласна. Почти. Зоошизой не стала бы называть. А с выводом согласна.
Все же правильное отношение к собакам и вообще животным у нас только формируется.,Муж мог рождаться маме своей, как и всю свою жизнь делал. Характеры выписаны правильно: мама подмяла сына. Он всегда будет мягким, не будет опорой, это не проходит. А отношение к животным может поменяться. Наверняка, молодой еще. И может быть другом, жене и сыну добрым отцом. О любви меж супругами здесь не слова … Вот если образ снега и холода все перекрыл, то можно и не победить, развестись. Психология- вещь сложная

 

Собаку жалко, мужика не очень

 

Я люблю собак. с детства мечтала о собаке. когда ребенку исполнилось 5 лет, принесла щенка в дом, муж был не любитель, от слова совсем...но любил меня, поэтому терпел ... нет, он не обижал... даже кормил и выгуливал, если я уезжала с дочкой к родителям, иногда на 2-3 месяца...как-то приятельница мне рассказала, что мой муж сказал ее мужу про меня...он сравнил меня с заказом, что мы же покупаем всякую ненужную чепуху, чтоб получить пару банок дефицита... т. е я - дефицит, а мои собаки- чепуха, которую он терпит, ради меня...если бы мой муж поступил, так как, парень из рассказа, то я бы тоже выгнала бы нафиг, значит - этот человек не любит меня и может меня предать в будущем... на него нельзя положиться...

 

а его что жалеть? не болен, себя любит, таких море.

 

Танечка если мужчина любит, он не позволит маме наступать жене на горло.
Дело вовсе не в собаке.